Київський письменник Володарський отримав диплом міжнародної премії імені Бабеля

Фото: facebook.com/avolodarskiy1, fotopapa.com
Автор "Йоду" був відзначений за оповідання "Переводчик Косой".

12 липня виповнилося 125 років від дня народження письменника, перекладача, сценариста, драматурга, журналіста, військового кореспондента Ісака Бабеля, який походить з Одеси. Саме цій даті була присвячена Церемонія нагородження переможців третього сезону Одеської міжнародної літературної премії ім. Бабеля за найкарще оповідання (новелу) російською мовою.

Церемонія нагородження, у якій брав участь сатирик Михайло Жванецький, відбулася у Золотому залі Одеського літературного музею. На одностайну думку журі премії, звання переможця було присуджено Ревазу Габріадзе (Резо Габріадзе) за оповідання "Топиарное искусство".

А в числі дипломантів опинився і автор "Йоду" - київський письменник Олександр Володарський з оповіданням "Переводчик Косой". Вітаємо!

З дозволу автора публікуємо оповідання повністю (мовою оригіналу). А твори інших переможців премії можна прочитати за посиланням.

Переводчик Косой

Раньше не только люди,  фамилии у людей были  мощнее.  Багратион, например  –  это даже не фамилия, это –  уже звание. У моих родителей была большая компания, и фамилии  как на подбор: Германы, Соколы, Буркотовские,  всех не помню. И собирались они обычно не в нашей тесной коммуналке, а шли в гости к одному из папиных друзей. У этого друга, известного киевского адвоката, была большая квартира в старом доме неподалеку от Крещатика, и фамилия  звучная, хотя всего из четырех букв - Бень. Впрочем, Бень – распространенная  еврейская фамилия, образованная от имени  Беньямин или просто Беня. Но родители адвоката, не  подумав, назвали его так же, как  моего отца – Ефим.  Поэтому в списке жильцов в табличке на первом этаже он так и значился: «Кв. 17. Е. Бень». И когда  папа с мамой шли в гости, мой меркантильный  брат-студент, которого они за десятку  подряжали дома присматривать за мной - дошкольником, запирая за ними дверь, ехидно интересовался:

- Куда сегодня? Опять к «Е.Беням»?!

По молодости лет тонкость этого незатейливого каламбура я не улавливал, и гораздо более смешным представлялся  мне другой человек. Его мои родители называли - «переводчик Косой».  Почему «Косой»,  тогда я не знал и думал – кличка, оказалось  - фамилия. А вот почему «переводчик» -  сейчас расскажу.

Герой моего рассказа родился в местечке еще до революции, успел поучиться в хедере, и всю жизнь говорил с жутким еврейским акцентом. Он прошел всю войну. Пехотинцем. Имел орден Ленина, а такую награду в войну далеко не каждому вручали. Своего комбата сержант Михаил Косой называл коротко и ясно: «Поц».

-  Дядя Миша, а откуда у вас орден Ленина?

- Не откуда, а за что. 

- Тогда – за что?

- За то, что не послушал командира.

- И за это можно было получить на войне орден?

-  Почему нет? Я же получил. Брали Киев, форсировали Днепр. Фрицы с той стороны огонь открыли – шквальный! Лежим, не поднимая головы. И тут этот поц, наш комбат, кричит: «Вперед!».  Я спрашиваю: «Куда вперед?». И он, не выходя из окопа,  еще громче орет: «Вперед!» и показывает «куда». А как раз там немец вообще бьет, как скаженый.  Все побежали, а я со своим взводом тихонечко отполз ниже по течению, нашел место, где не так били, и мы таки форсировали Днепр. Причем, без потерь!

 Историю, как он стал переводчиком, дядя Миша рассказывал примерно так:

-  Как-то зимой наши разведчики взяли «языка».  И тут этот поц, наш комбат, спрашивает: «Кто знает немецкий?». Все молчат.  А у меня температура, кашель. Чувствую, надо мне  хоть денек в тепле отсидеться,  вот и вызвался: «Я знаю!». И для верности добавляю по-немецки: «Их бин - а переводчик!»  Короче, сели мы в какой-то хате, начал я допрос.  На чистом идиш,  как в хедере учили.

 - Ред цу мир, сука немецкая! – кричу фашисту, - в смысле, давай,  признавайся, гад!

Немец слышит, что я говорю, и  вроде слова ему знакомые, а сути не улавливает.   И  только глазами хлопает:

- Их нихт ферштейн!

Тут  заходит комбат:

- Ну, что он там  лопочет, сержант?

- Молчит, - отвечаю. -  Придуривается,  сволочь!

Майор немцу по кумполу трах:

 -  Говори, падло!

 А тот, бедняга, заладил, как попугай: 

-  Нихт ферштейн! Нихт ферштейн!

 В общем, не повезло фашисту. Идиш  ближе к швабскому диалекту, это мне потом одна профессорша объяснила, а тот, может, из Баварии был. Короче говоря, тупой  оказался – ни бум-бум в идише, хотя у нас в Белой Церкви и украинцы, и поляки болтали на идише, как Шолом-Алейхем со своей мамой.  Просидел я с ним целый день. Чаю попил, отогрелся,  и разъехались: немец – в штаб дивизии, а я – снова на передовую. Но уже без кашля… 

Казалось бы,  человек, который  умел устраиваться на войне,  и в мирной жизни не должен пропасть, но Михаилу Косому мешало слово.  И слово это было у него в начале всего, и слово  это было: «неудобно».

- Миша,  пойдем на телефонную станцию, попросим, чтобы нам поставили телефон, - умоляла его жена Люся.

- Неудобно, - отвечал ей Миша.

- А когда тебе нужно вызвать скорую,  и я бегу к телефону-автомату через улицу,  тебе удобно?

- Удобно, - отвечал ей Миша.

-  Миша, надень пиджак с орденом, – продолжала уговаривать его  Люся. - Ты будешь молчать, а говорить будем  мы: я и твой Ленин.

- Неудобно, - повторял Миша.

-  Хорошо, тогда давай хотя бы похлопочем, чтобы телефон поставили не нам, а  соседке  над нами, – предлагала Люся. - У нее – больной ребенок.

- Это удобно, -  соглашался, наконец,  Миша и, кряхтя,  натягивал на себя пиджак с орденом.

Дяде Мише с его простреленной рукой тяжеловато  было одеваться: особенно застегивать пуговицы и шнуровать ботинки. Зато легко было отвечать на рукопожатие – из-за ранения  его ладонь всегда  была раскрыта  в известном положении: «Дай пять!», поэтому  на улице он неестественно прижимал руку к себе, чтобы никто не подумал,  будто ветеран войны просит милостыню.

Признаться, виноват я перед дядей Мишей. Мал был, не понимал. И как-то спросил у мамы: «А у дяди Миши с женой есть дети?» «Нет, - ответила мама. «Вот сволочи! - сказал я, - их же кто-то родил!».  Так что детей у семьи сержанта Косого не было, и квартиры своей долго не было  - активные  действия влиятельного адвоката Е. Беня наталкивались на дядимишино:  «неудобно». Потому, когда дали им с женой небольшую однокомнатную квартирку на первом этаже где-то «на выселках», это было счастье. Обжились они там, и тут как-то вечером звонит «переводчик Косой» моему папе и рассказывает:

- Представляешь, Фима, заходят ко мне сегодня вечером два каких-то штымпа  и говорят: «Мы из райисполкома. На днях сдается новый дом для инвалидов войны. Собираемся дать вам хорошую двухкомнатную квартиру». Ну, как тебе это нравится?

- Очень нравится, - реагирует мой папа.  - Заживете с Люсей, как люди,  у каждого своя комната.

- А зачем? - искренне удивился Миша.

- Не понял, - разволновался вдруг мой папа.  - Ты что, отказался?!

-Конечно, отказался! А что нам с Люсей  тут плохо?!  Нам и тут хорошо! Да и – неудобно…

- Так вот, что я тебе скажу, Миша, - говорит ему мой папа, – ты говорил, что твой комбат – поц. Так это как раз  не он, а ты – поц. Причем  - полный!

К нам домой дядя Миша приходил на дни рождения.  Он сидел за столом в потертом черном пиджаке - другого пиджака у него не было, а на лацкане висел тот самый орден, который производил впечатление в жэке, райисполкоме, больнице, если дядя Миша приходил туда  за кого-то просить. Когда я занялся фехтованием, «переводчик Косой» подарил мне книгу. Это была книга о героях гражданской войны. На обложке герои неслись во весь опор с  шашками наголо,  а внутри была надпись, запомнившаяся мне навсегда:

«Пусть станут образцом для Сашки,

Былых  героев  стальные шашки!»

Я был тронут - взрослый человек,  и специально для меня  стихи написал! А потом он, произнося в мою честь тост, первым толкнул меня на занятия драматургией:

- Пошел на спорт   –  это хорошо.  Но надо же еще куда-то ходить! Вот мы вчера с Люсей пошли в театр и получили свою порцию удовольствия. Там выступали все: и те, которые поют, и те, которые танцуют...

 А еще раньше напала на меня противная хвороба - стоматит. Во рту все горело, больно было есть.  И лечили меня медом, который я ненавидел. Ложку меда мне в рот запихивали и силой, и хитростью, а я орал и пытался его выплюнуть. Однажды у нас дома оказалась металлическая баночка, на которой было написано «Башкорт балы». Это был башкирский мед, его дядя Миша привез из Уфы. Каждый год в мае он ездил в Уфу, где жила семья его фронтового друга Ильдара Сафина, погибшего в Берлине на глазах  сержанта Косого. Мед показался мне особенным, совсем не противным. С тех пор я мед люблю.

Последнее, что я знаю, это как дядя Миша уходил. Он лежал в длинной, многоместной палате  в дальнем углу - в больнице он не сказал, что  инвалид войны: «неудобно». В  то утро возле дяди Миши никого не оказалось – жена где-то задерживалась. И каждые пять минут  к нему подходила медсестра. Народу в палате было много, и никто не хотел, чтобы среди живых лежал умерший. Да и в коридоре больных хватало. Сестричка потом рассказывала, как «переводчик Косой», чтобы она не бегала лишнего,  смотрел на дверь, с трудом разлепив веки, и, когда она заглядывала, он из последних сил поднимал свою, всегда раскрытую пятерню и махал ей,  словно говоря:

- Жив я еще. Прости, милая, за беспокойство…

Давно я хотел написать про дядю Мишу, а то как-то неудобно  было.

 

Петро Йодченко
Для публікації коментарів потрібно авторизуватись!
Через соцмережi
Через пошту
Ви
Увiйти
Через соцмережi
Через пошту