Киевский писатель Володарский получил диплом международной премии имени Бабеля

Фото: facebook.com/avolodarskiy1, fotopapa.com
Автор "Йода" был отмечен за рассказ "Переводчик Косой".

12 июля исполнилось 125 лет со дня рождения писателя, переводчика, сценариста, драматурга, журналиста, военного корреспондента Исаака Бабеля, который родом из Одессы. Именно этой дате была посвящена Церемония награждения победителей третьего сезона Одесской международной литературной премии им. Бабеля за лучший рассказ (новеллу) на русском языке.

Церемония награждения, в которой принимал участие сатирик Михаил Жванецкий, состоялась в Золотом зале Одесского литературного музея. По единодушному мнению жюри премии, звание победителя было присуждено Ревазу Габриадзе (Резо Габриадзе) за рассказ "Топиарное искусство".

А в числе дипломантов оказался и автор "Йода" – киевский писатель Александр Володарский с рассказом "Переводчик Косой". Поздравляем!

С разрешения автора публикуем рассказ полностью. А произведения других победителей премии можно прочитать по ссылке.

Переводчик Косой

Раньше не только люди,  фамилии у людей были  мощнее.  Багратион, например  –  это даже не фамилия, это –  уже звание. У моих родителей была большая компания, и фамилии  как на подбор: Германы, Соколы, Буркотовские,  всех не помню. И собирались они обычно не в нашей тесной коммуналке, а шли в гости к одному из папиных друзей. У этого друга, известного киевского адвоката, была большая квартира в старом доме неподалеку от Крещатика, и фамилия  звучная, хотя всего из четырех букв - Бень. Впрочем, Бень – распространенная  еврейская фамилия, образованная от имени  Беньямин или просто Беня. Но родители адвоката, не  подумав, назвали его так же, как  моего отца – Ефим.  Поэтому в списке жильцов в табличке на первом этаже он так и значился: «Кв. 17. Е. Бень». И когда  папа с мамой шли в гости, мой меркантильный  брат-студент, которого они за десятку  подряжали дома присматривать за мной - дошкольником, запирая за ними дверь, ехидно интересовался:

- Куда сегодня? Опять к «Е.Беням»?!

По молодости лет тонкость этого незатейливого каламбура я не улавливал, и гораздо более смешным представлялся  мне другой человек. Его мои родители называли - «переводчик Косой».  Почему «Косой»,  тогда я не знал и думал – кличка, оказалось  - фамилия. А вот почему «переводчик» -  сейчас расскажу.

Герой моего рассказа родился в местечке еще до революции, успел поучиться в хедере, и всю жизнь говорил с жутким еврейским акцентом. Он прошел всю войну. Пехотинцем. Имел орден Ленина, а такую награду в войну далеко не каждому вручали. Своего комбата сержант Михаил Косой называл коротко и ясно: «Поц».

-  Дядя Миша, а откуда у вас орден Ленина?

- Не откуда, а за что. 

- Тогда – за что?

- За то, что не послушал командира.

- И за это можно было получить на войне орден?

-  Почему нет? Я же получил. Брали Киев, форсировали Днепр. Фрицы с той стороны огонь открыли – шквальный! Лежим, не поднимая головы. И тут этот поц, наш комбат, кричит: «Вперед!».  Я спрашиваю: «Куда вперед?». И он, не выходя из окопа,  еще громче орет: «Вперед!» и показывает «куда». А как раз там немец вообще бьет, как скаженый.  Все побежали, а я со своим взводом тихонечко отполз ниже по течению, нашел место, где не так били, и мы таки форсировали Днепр. Причем, без потерь!

 Историю, как он стал переводчиком, дядя Миша рассказывал примерно так:

-  Как-то зимой наши разведчики взяли «языка».  И тут этот поц, наш комбат, спрашивает: «Кто знает немецкий?». Все молчат.  А у меня температура, кашель. Чувствую, надо мне  хоть денек в тепле отсидеться,  вот и вызвался: «Я знаю!». И для верности добавляю по-немецки: «Их бин - а переводчик!»  Короче, сели мы в какой-то хате, начал я допрос.  На чистом идиш,  как в хедере учили.

 - Ред цу мир, сука немецкая! – кричу фашисту, - в смысле, давай,  признавайся, гад!

Немец слышит, что я говорю, и  вроде слова ему знакомые, а сути не улавливает.   И  только глазами хлопает:

- Их нихт ферштейн!

Тут  заходит комбат:

- Ну, что он там  лопочет, сержант?

- Молчит, - отвечаю. -  Придуривается,  сволочь!

Майор немцу по кумполу трах:

 -  Говори, падло!

 А тот, бедняга, заладил, как попугай: 

-  Нихт ферштейн! Нихт ферштейн!

 В общем, не повезло фашисту. Идиш  ближе к швабскому диалекту, это мне потом одна профессорша объяснила, а тот, может, из Баварии был. Короче говоря, тупой  оказался – ни бум-бум в идише, хотя у нас в Белой Церкви и украинцы, и поляки болтали на идише, как Шолом-Алейхем со своей мамой.  Просидел я с ним целый день. Чаю попил, отогрелся,  и разъехались: немец – в штаб дивизии, а я – снова на передовую. Но уже без кашля… 

Казалось бы,  человек, который  умел устраиваться на войне,  и в мирной жизни не должен пропасть, но Михаилу Косому мешало слово.  И слово это было у него в начале всего, и слово  это было: «неудобно».

- Миша,  пойдем на телефонную станцию, попросим, чтобы нам поставили телефон, - умоляла его жена Люся.

- Неудобно, - отвечал ей Миша.

- А когда тебе нужно вызвать скорую,  и я бегу к телефону-автомату через улицу,  тебе удобно?

- Удобно, - отвечал ей Миша.

-  Миша, надень пиджак с орденом, – продолжала уговаривать его  Люся. - Ты будешь молчать, а говорить будем  мы: я и твой Ленин.

- Неудобно, - повторял Миша.

-  Хорошо, тогда давай хотя бы похлопочем, чтобы телефон поставили не нам, а  соседке  над нами, – предлагала Люся. - У нее – больной ребенок.

- Это удобно, -  соглашался, наконец,  Миша и, кряхтя,  натягивал на себя пиджак с орденом.

Дяде Мише с его простреленной рукой тяжеловато  было одеваться: особенно застегивать пуговицы и шнуровать ботинки. Зато легко было отвечать на рукопожатие – из-за ранения  его ладонь всегда  была раскрыта  в известном положении: «Дай пять!», поэтому  на улице он неестественно прижимал руку к себе, чтобы никто не подумал,  будто ветеран войны просит милостыню.

Признаться, виноват я перед дядей Мишей. Мал был, не понимал. И как-то спросил у мамы: «А у дяди Миши с женой есть дети?» «Нет, - ответила мама. «Вот сволочи! - сказал я, - их же кто-то родил!».  Так что детей у семьи сержанта Косого не было, и квартиры своей долго не было  - активные  действия влиятельного адвоката Е. Беня наталкивались на дядимишино:  «неудобно». Потому, когда дали им с женой небольшую однокомнатную квартирку на первом этаже где-то «на выселках», это было счастье. Обжились они там, и тут как-то вечером звонит «переводчик Косой» моему папе и рассказывает:

- Представляешь, Фима, заходят ко мне сегодня вечером два каких-то штымпа  и говорят: «Мы из райисполкома. На днях сдается новый дом для инвалидов войны. Собираемся дать вам хорошую двухкомнатную квартиру». Ну, как тебе это нравится?

- Очень нравится, - реагирует мой папа.  - Заживете с Люсей, как люди,  у каждого своя комната.

- А зачем? - искренне удивился Миша.

- Не понял, - разволновался вдруг мой папа.  - Ты что, отказался?!

-Конечно, отказался! А что нам с Люсей  тут плохо?!  Нам и тут хорошо! Да и – неудобно…

- Так вот, что я тебе скажу, Миша, - говорит ему мой папа, – ты говорил, что твой комбат – поц. Так это как раз  не он, а ты – поц. Причем  - полный!

К нам домой дядя Миша приходил на дни рождения.  Он сидел за столом в потертом черном пиджаке - другого пиджака у него не было, а на лацкане висел тот самый орден, который производил впечатление в жэке, райисполкоме, больнице, если дядя Миша приходил туда  за кого-то просить. Когда я занялся фехтованием, «переводчик Косой» подарил мне книгу. Это была книга о героях гражданской войны. На обложке герои неслись во весь опор с  шашками наголо,  а внутри была надпись, запомнившаяся мне навсегда:

«Пусть станут образцом для Сашки,

Былых  героев  стальные шашки!»

Я был тронут - взрослый человек,  и специально для меня  стихи написал! А потом он, произнося в мою честь тост, первым толкнул меня на занятия драматургией:

- Пошел на спорт   –  это хорошо.  Но надо же еще куда-то ходить! Вот мы вчера с Люсей пошли в театр и получили свою порцию удовольствия. Там выступали все: и те, которые поют, и те, которые танцуют...

 А еще раньше напала на меня противная хвороба - стоматит. Во рту все горело, больно было есть.  И лечили меня медом, который я ненавидел. Ложку меда мне в рот запихивали и силой, и хитростью, а я орал и пытался его выплюнуть. Однажды у нас дома оказалась металлическая баночка, на которой было написано «Башкорт балы». Это был башкирский мед, его дядя Миша привез из Уфы. Каждый год в мае он ездил в Уфу, где жила семья его фронтового друга Ильдара Сафина, погибшего в Берлине на глазах  сержанта Косого. Мед показался мне особенным, совсем не противным. С тех пор я мед люблю.

Последнее, что я знаю, это как дядя Миша уходил. Он лежал в длинной, многоместной палате  в дальнем углу - в больнице он не сказал, что  инвалид войны: «неудобно». В  то утро возле дяди Миши никого не оказалось – жена где-то задерживалась. И каждые пять минут  к нему подходила медсестра. Народу в палате было много, и никто не хотел, чтобы среди живых лежал умерший. Да и в коридоре больных хватало. Сестричка потом рассказывала, как «переводчик Косой», чтобы она не бегала лишнего,  смотрел на дверь, с трудом разлепив веки, и, когда она заглядывала, он из последних сил поднимал свою, всегда раскрытую пятерню и махал ей,  словно говоря:

- Жив я еще. Прости, милая, за беспокойство…

Давно я хотел написать про дядю Мишу, а то как-то неудобно  было.

 

Пётр Йодченко
Для публикации комментариев нужно авторизоваться!
Через социальные сети
Через почту
Вы
Войти
Через социальные сети
Через почту